Я родилась в конце 1954 года. Для женщины это важно: я всегда могу сказать, что я «почти 1955 года рождения», и, таким образом, я становлюсь на год моложе.
Это была суровая уральская зима. Первое воспоминание детства ( года в два-два с половиной), как тебя везут на санках, закутанную в немыслимую шаль, и холод предстает для тебя этим бездонным черным небом со звездами и снегом вокруг. Я всегда говорю, что я — «зимняя девочка» — декабрьская.
1954
Семья с первых лет строительства завода в 30-х годах и до середины 50-х жила в землянках. То поколение называют «бэби бумерами» — тогда это был колоссальный демографический взрыв: я (только сейчас это осознаю!) пошла в первый «Е» класс, а учились мы в 3 или 4 смены.

Перворуальск можно было бы считать моногородом. Грандиозный завод, десятки тысяч работающих и несколько заводов поменьше. Я когда-то даже делала текст «Трубники, цветники и другие металлурги: семантика и пафос труда в уральском индустриальном городе», потому что у нас город трубников: улицы трубников, хоккейная команда «Уральский трубник» и так далее.
1957
Вид на Новотрубный завод. В центре — рынок, справа строится Дворец Пионеров.
Вид на город с колеса обозрения
Вид на пруд
Я помню поразительные звуки города. В воскресенье в дикий мороз ( и при минус 20-30 градусах) шел матч по хоккею с мячом (заводская команда играла в высшей лиге страны) и все мужчины города, одевшись в какие-нибудь тулупы и валенки, отправлялись на стадион. И если в любом конце города был слышен страшный гул, то значит «Трубник» забил!
Единственный ресторан в городе, естественно, назывался «Металлург».
Мне стыдно признаться, но на заводе я ни разу не была. Теперь, когда я приезжаю в город, компенсирую этого походом в заводской музей ( городского музея так и нет). И давно собираюсь на экскурсию на завод…Там теперь "белые металлурги".
Родители работали на заводе, хотя у мамы было педагогическое образование. До этого она работала в школе в Сибири — по распределению. Для меня судьбоносным стало то, что в Первоуральске она работала в школьной библиотеке, и ей часто приходилось брать меня с собой на работу: то есть, уже в возрасте нескольких месяцев я «валялась» на библиотечных полках. Книги люблю, видимо, с того самого времени.
Я выросла с дедом. Дед пошел на пенсию только в 78 лет (чтобы сидеть со мной дома) и сказал: «Умру, когда Оля закончит школу». Так и получилось: В июне я закончила школу, а в сентябре в возрасте 94 лет он умер. Он никогда не болел.
Дважды мы не могли переехать в новую квартиру — дед не соглашался. На третий раз отец согласился получить квартиру против воли деда, и тогда он в возрасте почти 90 лет, собрал свои вещи и ушел из дома.
Я жила с дедом всю жизнь в одной комнате. Образа неряшливой старости у него не было, но зато был мой эгоизм молодости — он меня кормил, общался, а мне было не до него: всё время надо было вырваться, куда-то умчаться. Сейчас я себя корю за это.
Дед был набожен, а я была пионеркой-атеисткой. Однажды — наверное был трудный момент в жизни — он заказал попов на дом. Прихожу домой, а там машут кадильей. Это, конечно были разные миры.
Он про свою жизнь не рассказывал — нужны же слушатели заинтересованные. Помню только, что он был зажиточным крестьянином, но, упреждая коллективизацию, посадил на подводы семью и они доехали до Первоуральска, до гигантской стройки, где можно было «раствориться». Ему пришлось адаптироваться к другой жизни. Но какая-то патриархальная православная основа всё равно была.
Старое пианино, которое стоит в этом доме — память о деде. Я бы не пошла ни в какую музыкальную школу, если бы дед не собрал все накопления и не подарил пианино. Я с собой его вожу всю жизнь — оно переезжало более десятка раз. Уже и не играю почти на нем, но, может, комплекс вины я избываю тем, что таскаю за собой это пианино.
Пианино стоило рублей 530 (зарплата родителей на заводе была 100 руб. в месяц, жили от получки до получки, а пенсия была 5-7 рублей, максимум 10).
На «пианино» я в музыкалку не прошла и мне предложили класс скрипки. Музыкальную школу мне не давали бросить, сколько я ни просила, но только сейчас понимаю, что она мне очень многое дала.
В школе я была успешна, но музыкальная школа ставила меня в странное положение. Одна из самых сильных травм детства, например, связана как раз с музыкальной школой. Я увидела куклу в витрине магазина и сразу же попросила родителей ее купить, на что они сказали: «Получишь 5 по скрипке, получишь и куклу». А это было невозможно в принципе: мой потолок — четыре. Куклу не купили, помню до сих пор.
Участие в художественной самодеятельности Дворца культуры Новотрубного завода ( мы там играли в ансамбле скрипачей и в оркестрах ) открывало нам кусочек заводской жизни. Меня поражало что в ансамбле половина приходила после смены с завода. Девушка, игравшая на флейте, работала чуть ли не на горячем стане.
Самодеятельность была важна: люди не потребляли культуру, они её производили.
У преподавателя возникла мысль соединить оркестр баянов и скрипачей. Логика такова: много баянов создают эффект органа. Баянисты — обычные мужики с завода, а мы еще детьми тогда были, но это нисколько не мешало творчеству: креатив пёр со всех сторон, люди реально этим жили.
Наш преподаватель взял скрипку в руки поздно — в 17 лет. Сделать карьеру он уже не мог, пришлось заниматься с нами. Обычно он дико орал, бил смычком по рукам, оставаясь при этом милейшим человеком вне класса. Но быстро сгорел — начал пить. Зато любовь к музыке была запредельной: на Новый год он задумал сыграть «Цыганские напевы» Сарасате в полной темноте. Мы, правда, не могли играть без света, но он мечтал, что натрет скрипку фосфором, и она будет сверкать. На таком градусе фантазии все существовали!
При всех проблемах детства — атмосфера того времени была необыкновенная. Хотя мы жили по сути в бедности, но абсолютно не ощущали этого, все так жили. У нас в доме, например, не было до какого-то момента нормальной посуды — эмалированные кружки вместо фарфоровых.
Все поколение родителей много работало, они иногда себя оглушали этой работой, чтобы не понимать, в какой жизни они находятся.
В моей школе были потрясающие учителя. В обычной школе, обычного города Первоуральск. Каков был масштаб личности! И это не случайно: культурная основа городов Урала — люди, которые приехали в эвакуацию: не только техническая, но и культурная интеллигенция.
Был среди учителей и человек, который повлиял на выбор моего профессионального пути. Это был историк, фронтовик Л.И.Либов.. Как он был погружен в предмет! Придумал дискуссионный клуб под названием «Диалектическая спираль» со своим символом — на постаменте стояла спираль: её всегда выносили перед заседанием, и только потом дискутировали.
Мы очень много читали классиков марксизма-ленинизма. На Новотрубном заводе была библиотека парткома (в подвале с зелеными столами и лампами и множеством книг), а директором была мама моей одноклассницы: она мне часто давала ключ, я приходила в кабинет и сидела там одна — читала. Интимные отношения с книгой — оттуда.
У нас был потрясающий филолог. Служил он только литературе: надо было видеть, как он приходил в класс 1 сентября — у него должен был быть новый значок, который он привез из летнего отпуска. В одно лето он путешествует по некрасовским местам, чуть ранее — по пушкинским или местам, связанным с биографией А. Блока. Где сейчас увидишь в школе такого учителя?
В 8-9 классе мы ходили в поход — записывать историю Путиловского полка (тогда еще были живы свидетели гражданской войны). Где мы ночевали? Нас пускали домой или в деревенскую школу, мы ночевали и шли дальше наутро (и так — две недели). Сегодня детям поехать на экскурсию с классом не разрешаем иной раз — везде страхуемся: другой мир.
Мы выросли во дворе. Нам был открыт весь город, все пространство.
Хотя чуть выше за Тагил — «города лагерей», там много уголовников. Когда уже Антоша родился, нужны были деньги — я читала лекции (7 руб. 50 коп. за каждую). Утром читаешь шахтерам в шахте, потом в этом же городе еще несколько мест вплоть до дома инвалидов. Однажды читала лекцию в каком-то маленьком городке: вечер, весь город как один растянутый частный сектор, а людей почти нет! Да и сама лекция как проходила: небольшая комната, полная уголовников, я стою перед ними, а выход к двери перекрыт. Прочитала лекцию — вроде всё хорошо, даже вопросы задают (им же интересно — живой контакт). Собралась уже идти, выхожу, а передо мной — темнота. За мной выходят два уголовника: «Вас проводить?».
Такого пьянства, как тогда, сейчас не вижу. Тогда пили жестоко — даже там сейчас уже так не пьют.
Спорт при этом был повсюду. Сосед по гаражу был чемпионом мира по штанге, многие играли в хоккей с мячом — например, за команду завода.
Были турбазы и пионерлагеря — ощущения пустого времени не было. Нас было много детей, и все разные. Часто собирались толпой, а одна девочка — потом стала известным филологом в городе — пересказывала книги («Три мушкетера», например). Мы садились во дворе вокруг неё и слушали.
В первый год я не поступила в университет. Я закончила школу в 1972 году и пошла на экзамены Уральский государственный университет им. Горького. Все экзамены сдавала хорошо и вдруг на истории (после того, как мне уже поставили пятерку) я не ответила на дополнительные вопросы: «выключилась», увидев, что оценка уже стоит. В результате мне зачеркнули пятерку и поставили тройку. Надо было, конечно, идти сразу с аппеляцией... Потом я уже поняла, что это была судьба – через год я попала на тот курс, где я и «должна была» оказаться.
Все в школе были в шоке. У меня потрясение — наступили первые дни сентября, а я никуда не иду. Потом мне позвонили из школы с вопросом «Ну что ты там дома сидишь. Пойдешь к нам пионервожатой»? Так год я проработала пионервожатой в собственной школе.
В университете на меня обрушилась волна информации. В провинции нам были незнакомы слова «диссидент», фамилии Цветаевой или Ахматовой — это всё я открыла для себя уже после школы.
На первом курсе в первую же сессию случилось ЧП, и нас собрали на срочное комсомольское собрание. Выяснилось, что несколько студентов распространяли письмо А. Сахарова, после чего их должны были отчислить. Мы сидели в шоке: я в первый раз столкнулось с таким проявлением политического.

Среда философского факультета — сокурсники и соседи по общежитию — настоящий интеллектуальный котел. Ты в нем тонешь, конечно, так как он не структурированный, но зато какие колоритные личности!
Отношение с политическим было таким, как его очень точно описал антрополог А.Юрчак: ты вписан в ритуал, ты даже, допустим, секретарь комсомольской организации (каким, например, я была в школе), но ты как бы имеешь два плана и спокойно держишь баланс. Негласный договор: вы делаете вид, что вы работаете, мы делаем вид, что мы вам платим.
В эти годы шло стремительное становление личности и влияло на это три мощных фактора — город, факультет, стройотряды. Свердловск - уникальный город, где замешана мощная почва наукоемкого, креативного, сильного. Очень сильные энергии в моем городе.
Огромную роль в моей жизни сыграли студенческие стройотряды. Стройотряд - невероятная концентрация тяжелого физического труда, творческой жизни и интеллектуального общения. Еще это всё было очень соревновательно. Поощрения за стройотрядовские подвиги - поездка за рубеж по линии «Спутника».
Моя первая награда и первая поездка за границу — Польша, называлось это «Поезд дружбы советской молодежи». В Польше мы впервые увидели студенческие клубы (прообраз ночных клубов). А в 1978 я уже была делегатом XI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Гаване.
К концу университета в зените была личная драма и я хотела распределиться куда-нибудь далеко-далеко, в планах был Владивосток. В этом, кстати, мог быть и определенный расчет: дальше уедешь – быстрее вернешься. Например, уехавшие на Дальний Восток или в Сибирь через год-два получали аспирантуру в Москве и Ленинграде. У меня знакомая пара уехала во Владивосток: позже её распределили в Москву, а его в Ленинград — так и жили на два города в первое время.
Но во Владивосток я не уехала. Весной 1978 года меня вызвали к начальству (секретарю комитета ВЛКСМ Университета В.П.Ушакову) и предложили стать комиссаром всех наших университетских стройотрядов. В это же время отбирали кандидата на фестиваль в Гавану. По разнарадке это должен был быть молодой человек, отличник и пр. Такой мальчик был. Но мне предложили пройти дублером оформление документов. далее по тексту со слов " Перед поездкой за границу надо было сдать анализы, и когда они пришли, у всех был шок: Вова при смерти! Его госпитализировали, а мои документы ушли в Москву. Через пару дней выясняется, что анализы Вовы перепутали с анализами какой-то старушки — он был здоров! Но в составе делегатов в Гавану отправилась я.
Моя отправка на фестиваль — целый детектив. К моменту выезда у меня не было прописки в паспорте. Ушаков, отправляя меня на стройотрядовский сезон, сказал, что к моему возвращению паспорт будет готов. И вот - наутро торжественный выезд в Москву, а паспорта так и нет. Но В.П. говорит, - садись в поезд, на перроне в Москве ты получишь паспорт. Как?! Но чудеса делались запросто. Ночью стук в дверь купе, остановка где-то на Волге, открываю дверь - стоит заместитель Валеры и протягивает мне паспорт. Они все сделали и самолетом следом погнали «на перехват» поезда.

Фестиваль длился полмесяца. На Кубу мы прилетели на самолете, а обратно шли через Атлантику (в том числе и Бермудский треугольник), Азорские острова, Барселону и Стамбул в Одессу.
Я слышала Фиделя живьем — на огромном стотысячном митинге. При дикой влажности и жаре (некоторые падали в оборок), он говорил 6 часов подряд без бумажки. Французы рядом с нами просто сидели, окруженные толпой, дожидаясь окончания мероприятия.
В карнавале, приуроченном к фестивалю, участвовали 120 стран: всё цветет, сверкает! А до этого я была только в Польше — представляешь, какие впечатления!
Когда корабль пришел в Барселону, внизу стояла толпа: нас обнимали и плакали — это были дети, которые выросли в наших детдомах в годы Гражданской войны в Испании. Они показывали нам город, кормили, мы даже обедали у кого-то на свадьбе! Какой-то хоровод!
Наши творческие коллективы давали концерт — ради него в городе отменили корриду. Что творилось на концерте, передать не могу — это было настоящее чувство гордости за Родину. С задних рядов через весь зал передавали на руках детей (это ли не высшая форма доверия!), чтобы они оказались на сцене на руках наших артистов.
Закончилась Куба, стройотряды – теперь я осталась без работы. Правда, ненадолго — вскоре я выхожу на работу к Валерию Павловичу: работаю заместителем по трудовому воспитанию.
В 1979 году рождается Антоша Шабуров. Это были самые трудные годы с точки зрения быта. Я с трехмесячным ребенком поступаю в аспирантуру.
Как-то в детстве я поспорила со своим младшим братом Колей, что устрою его в археологическую экспедицию в Крым, если он побреется налысо. Он побрился.
Коля попал на отделение «кукольников», дальше началась актерская жизнь. Где он только не работал! Потом вернулся в Свердловск, потом наступили тяжелые времена, родился первый ребенок — пришлось бросать театр и уходить в бизнес к Валере (работал системным администратором). Сейчас он в Краснодаре.
В Москву можно было уехать множество раз. Но никогда не рвались: инфраструктура есть, родители рядом.
На 3 курсе, правда, я хотела перевестись в Москву на философский факультет. Но когда была в Москве и зашла в МГУ, чуть не рассмеялась: в коридоре висела одна газета (танцевальный коллектив «Логос» с кореянками), а у нас была стенгазета на весь коридор с материалами лучших переводчиков, художников и т.д. В МГУ же это выглядело как «идеологический отстойник».
Потом я его устроила в университетский театр. Так он и заболел театром: потом пошел в театральное училище (в первый год, правда, не прошел в первый год, поступил со второго раза).
Особенно мне тяжело, что мы не поем. Он очень одарен музыкально, играет на всех инструментах. И какие вечеринки мы делали с ним! Физически страдаю, что не с кем спеть.
Я называю Екатеринбург Свердловском. «Екатеринбург» — ненавижу. Но кто-нибудь подумал до переименования, спросил у социолингвистов, какие будут самоназвания: «Ёбург», «Екат», «Екб»? Кто подумал как будет «е-ка-те-рин-бур-жен-ка» звучать?
После поступления в аспирантуру поменялись руководители и я оказалась на другой кафедре. На эту же кафедру вышел работать В.П. Так мы неожиданно оказались в одном коллективе.
Кандидатскую диссертацию я защищала 11 ноября 1982 года — в день смерти Брежнева. Ужас в том, что объявляется траур, а это значит, что скорее всего все защиты отменят. К тому же ночью мне надо было получить с самолета отзыв на автореферат. В аэропорту разминаемся со стюардессой, потом чуть ли не всю ночь ищем её в городе. Под утро звонит подруга — она уже знала про смерть генсека — но открыто сказать об этом, конечно, не могла: «Умер наш общий отец» — слышу я в трубке. «Чего?», — переспрашиваю. «Говорю тебе: умер наш общий отец!!». На этом разговор заканчивается. Что к чему становится понятно только к обеду — о смерти объявлено официально, но к счастью защиты не отменили.

Помню абсолютно сюрреалистичную картину во время защиты: у всех профессоров под стулом стоят ананасы. Видимо в тот день «выбросили» ананасы, и каждый купил по одному.
Банкет делали дома — собрались на квартире как подпольные революционеры. Везде же траур — даже у Антона в детском саду висела траурная газета!
Вскоре мне дают место на кафедре диалектического материализма, и я выхожу на работу. В 1973 году я зашла в университет, а вышла в 2013-ом, 40 лет истории работы укладывается в одно пространство.
В 1987 году я выхожу замуж за Валеру, в 1988 году появляется Таня.
На примере Валеры очень хорошо видно, что их мужчинам этого поколения (да и многим женщинам пришлось пройти этот путь) пришлось ответить по порядку на три "вызова". Сначала - умеешь ли ты делать науку ( все защищаются), потом - умеешь ли ты делать политику ( и здесь часто друзья оказываются по разную сторону баррикад) и наконец, увы, общая для всех ситуация - умеешь ли ты делать бизнес ( грубее - деньги).
Сорокалетие Валеры и оказалось резким переломом (1991 год). Политические перемены коснулись нас напрямую, и ему все пришлось начинать с нуля.
Да, на наших глазах творилась история, мы буднично в ней участвовали.
Я работала без перерывов, с Антоном была в аспирантуре и с Таней не уходила в декретный отпуск. Антон много сидел с маленькой Таней. Студенты все время были в доме - так я делала с ними дипломы и курсовые. Бывало, что и с детьми оставались подруги-студентки. Одна из первых наших заграничных поездок так и совершилась. Детей оставили на двух Лен - одна отвечала за Антона, а другая - за Таню. Так они их и дальше по жизни "курировали".
Антон учился в гимназии без интереса. Он закончил её, все выдохнули, а 1 сентября я снова стояла на пороге школы, уже с Таней -первоклассницей. Учителя удивленно спросили : Что, опять? Я сказала, что мотаю два срока по десять.
Но нянькой Антон был хорошей — он начинал оставаться с Таней с 4-х месяцев (я ведь работала). Позднее его обязанностью был водить её по кружкам и секциям.
С 18 лет Антон работал ди-джеем на радио. Сначала были ночные программы, а потом он пошел на утреннюю программу и нужно было полностью перестроить режим жизни. Он привык бодрствовать ночью и спать днем, а тут нужно было подниматься в 5 утра, а потом бодренько будить всех слушателей. Но как будила его я! Это был очень тяжелый период. Я уж не говорю об учебе в университете.
Вопрос, куда поступать Тане в 2006 году как-то странно стоял. Мы понимали, что ей негде учиться в Екатеринбурге. Хотя философский факультет всегда мог быть запасным вариантом ( у нас в семье философский факультет почти , как ПТУ). Начали думать про Москву ( не думая, что все туда уедем). Был вариант Дипломатической академии, даже свозили её туда на консультацию по иностранному языку. Но когда все случилось с саммитом и в два дня был решен вопрос с МГУ, отец снялся и просто поехал с ней 1 сентября, приняв предложение по работе, которое тут же и появилось.
А я осталась между двух городов. Работу долго не бросала, 8 лет пыталась совмещать работу в Екатеринбурге и жизнь в Москве.
В 2009 году продали квартиру в Екатеринбурге. И вот прилетели на 1 мая собирать вещи Таня с Валерой. Выпал сумасшедший снег, даже за едой не выходили. Сидим вчетвером в этой брошенной квартире и вдруг Антон говорит :А я с вами поеду, что мне тут делать. Он бросает хорошую работу, приезжает в Москву. Долго не было работы для него. Но на всю жизнь запомню нашу с ним поездку - мы уезжали с Урала на машине, проехали полстраны.

Жизнь в Москве как бы открыла возможность заново смотреть страну — отсюда все ближе. Мы стали много ездить, кольцо за кольцом.
Когда путешествуешь, видишь страну, начинаешь её как-то осмысленнее любить. Каково это — Родину любить? Ну надо её хотя бы увидеть. При этом ты видишь людей на этой земле, понимаешь их. Или грустишь о тех, кого оставил далеко. Все это тоже значит "родину любить".
Я и Европу, конечно, очень люблю — поездки весной, в апреле — самые любимые. Ты видишь цветущие сады, а не туристические толпы в майские праздники.
Это измерение — свое через другое и наоборот — четко проявилось у меня после поездки в Германию в 2002 году. Я попала на замечательную конференцию во Фрайбурге «Отец Рейн и Волга-матушка» ( про разные идентичности). Была прекрасная поездка, в том числе и на Рейн с его чудесными белыми винами. Но все время я внутренне ужасалась - я же до сих пор не была на Волге. И с тех пор у меня появился "пунктик" - везде, где могу, добраться до Волги.

Здесь я не нашла лесов. Когда искали дом, смотрела здешние так называемые леса. И кроме черных еловых, которые еще и короед поел, ничего не увидела. Далее со слов " приезжаешь смотреть…".
А по Уралу просто тоскую. Снится мой лес, все тропинки и ложбинки.
Меня завораживают 60-е годы. Это время тайны твоего детства. Я как-то эмоционально это захватила, но полную картинку этого времени собрать не могу. Пытаюсь. И книга моя - такая же попытка, выражение моих чувств к людям того времени.
В плане нашей связи с внуками у меня очень пессимистичный взгляд — слишком разный у нас жизненный опыт. Чего стоит одна технологическая революция, случившаяся на наших глазах: дети гаджетов, дети других эмоций, а надо, чтобы вы друг друга чувствовали. Если мы не поем одни песни и не читаем одни сказки, то где искать точки соприкосновения?
Когда старые и малые — это еще союзы: мы им еще нужны. А годам к десяти? Когда они смогут раскопать что-то интересное во мне? Но было бы хорошо, если мы дружили и дальше, хотя они будут к сожалению космополиты. Хотя, хорошо ли быть космополитом? Как кто-то пошутил: космополит - это тот, кому везде плохо. Им открыто все, но будут ли они это ценить и уметь дорожить.
В 1993 году мы купили дачу на Пильной , которую нам тут же и сожгли. Это было любимейшее место семьи на последующие 20 лет. Мои грибные леса и посиделки больших компаний, - все это, увы, там, в Пильненском прошлом. Там выросли дети.
В Москву мы вообще не собирались: в 2004 году купили новую огромную квартиру ( предстояло её еще долго доводить до ума), а в 2006 купили коттедж в прекрасном месте. Но … 2006 год стал неожиданно переломным. Таня закончила школу ( с золотой медалью) и случилась её история. Траектория жизни всей семьи резко изменилась, пришлось переезжать в Москву. И в таком возрасте начали со съемной квартиры.
Потребность в природе разрастается с возрастом. В детстве мало кто любит книги про природу ( и я так читала), а сейчас вдруг "пробивает" Паустовский и уже хочется мчаться в его Мещёру. И мы съездили в его домик в Солотче.
Я очень люблю людей, которые могу пахать. Это то, чего мне недостает. Я ленива, но ответственна. Если делаю — я перфекционист. Иногда уж лучше не делать.
Люблю людей, которые любят жизнь. Я стала расчищать вокруг себя поле: отдалять людей, которые не способны наслаждаться жизнью, радоваться ей. Даже среди моих подруг, даже после 40-летней дружбы. есть очень близкие люди, которых накрыло "плитой жизни", в них погас этот огонь - я очень это переживаю.
Я не люблю разговоры про политику, они всегда идут на любительском уровне. Я все-таки пыталась изучать политику профессионально и пыталась этому учить.
Больше всего не люблю жлобство. Это концентрированный образ, но за этим много что стоит: и насилие, и неуважение и тому подобное.
Я уже ценю жизнь в чистом виде. Не то, что «о вечном подумать». Но то, что дает нам природа, жизнь, искусство – это невероятное богатство. И я ценю тех, кто может со мной это прожить, разделить.
Женщина должна созидать: мне нравятся, те, кто творят.

Счастье — когда все дома и все спят.
Ирина Антонова — реальный человек, реальная женщина, которая поражает воображение. Или Игорь Моисеев. Люди, которые нашли свое дело, подняли планку на невероятный уровень, и прожили так всю жизнь.
Мужчина должен быть самодостаточен. Тогда нет комплексов, глупостей, соревнования. Он может стать снисходительным к женщине, и это не уничижительное отношение: это значит, что он может позволить ей быть девочкой, быть самой собой, когда угодно.
Первые детские воспоминания как будто в виде картинок. Помню как бился за свой велосипед «Левушка» — кто-то хотел его «отжать». Помню, что заливали во дворе горку, и самое кайфовое было кататься на пластиковых крышках от унитаза (у них была скорость что надо). Помню книги на полках дома. Много помню таких моментов — часами можно вспоминать.
Очень хорошо помню, что в 5-6 лет оставался один. Оставил бы Гришку одного сейчас в этом возрасте? Не знаю, не задумывался. Да сейчас и не принято так, а тогда было нормой.

1979
Первые воспоминания о Свердловске — зимние. Помню, что надо было долго стоять на остановках — это подбешивало. В трамваях — холодно. Очень не хотелось вставать утром и толкаться с людьми в транспорте: темно, ты сонный, затем эта непонятная движуха.
Свердловск стал Екатом в мои 12. Поэтому, когда я вспоминаю детство, то называю город именно так — Свердловск.
Любил ли я школу? Нет не любил. Обламывала ли она меня? Не-а.
На улице Жукова был старый квартал, который собрались сносить. Мы там, конечно, начали ползать, исследовать его. Находили постоянно предметы быта: старые бутылки, вещи, которые оставили жильцы.
Я сейчас не могу представить, что будут заниматься тем, чем занимались мы. Они по сути своей не «индейцы». Тогда ты мог пойти куда угодно, найти уличный фан. Сейчас, все живут в формате загонов, ограниченных пространств, Интернета (тоже ограниченное пространство по сути). Тогда же все жили на улице.
У меня были резиновые польские сапоги. Желтые – как сейчас помню. И был у них ободок наверху. И когда ты шел по грязи или луже и понимал, что вода доходит до ободка, то следующий шаг был предсказуем — фатальное погружение.
Сейчас у детей существенно снижены риски. А где фан, если нет рисков? Бахнуться с дерева, тонуть в котловане — например. Но в травмпункт даже сейчас мы ездим с той же регулярностью.
Недавно мы были в Первоуральске, во дворе школы №2: там всё так же стоят два дерева, переплетенные друг с другом. В определенном возрасте все начинали на них залезать, и так или иначе каждый попадал в травмпункт. Благо он был через дорогу — логистика простая.
При этом я помню на улице Вайнера мы покупали первую жевательную резинку Турбо. И оттуда надо было добраться дома, чтобы бригады чувачки года на 4-5 старше тебя не отжали её.
В детстве меня погоняли год на фортепиано: ДК Свердлова, серое здание. Надо было туда прийти, там линолеум с пузырями, фортепиано глубоко лакированое и какая-то шикарная тетка в бархатных платьях. Там я что-то «пиликал». Но дорога туда и обратно — через новостройки, а это — фан!
Спорт тоже был. Легкая атлетика сначала давалась легко. Ну, на то она и легкая. За школьные годы я пробежал все эстафеты: школьные, городские, от газеты «Известия»: бега было столько, что, когда мне предложили заняться им профессионально, я решил, что это уже будет перебор.
Последняя моя полупрофессиональная эстафета: от вечного огня до здания мединститута. Подъём градусов 12. Когда я передал эстафетную палочку, то упал в обморок: выложился на полную. Тогда я понял, что профессиональный спорт точно не нужен.
Во время развала Союза ты глубокого смысла происходящего не понимал. Было классно от того, что происходило много событий: эта смена кадров давала ощущение драйва.
В 13 лет я полетел в Штаты — тогда наладили какие-то программы обмена после того, как схлопнулся Союз. Всё делалось на базе школ и семей: приехала к нам группа иностранцев, а с ними — и встречное приглашение тоже было.
Маршрут: Чикаго, Миннеаполис,а оттуда на машинах к горе Рашмор в Южной Дакоте. И там же — национальный парк, в котором я благополучно заблудился. Меня забыли с утра — как в фильме «Один дома» — я проснулся, а никого нет. Пошел искать хоть кого-то и заблудился, через какое-то время понял, что начал ходить кругами. А там же огромная территория! Помню уйму белых грибов (мама бы порадовалась). Должны были правда быть и дикие звери, но мне повезло — никого не встретил, до того как вышел к лагерю уже в темноте.
С Таней было прикольно! Был тогда формат молочных кухонь — магазинов с питанием для грудничков. И эту молочку надо было забирать: у меня был скейт («Спорт», красного цвета), и я на нем гонял. Когда Таня болела, брал банки — и бегом в детский сад за обедом. Невероятно вкусно кормили там!
Помню, водил Таню на танцы во дворец молодежи. Шла она медленно, поэтому было проще взять сестру за воротник и слегка тянуть за собой.
Философский факультет мне казался неплохим местом, чтобы провести 5 лет и посмотреть, куда кривая вывезет. Есть люди, которые системно погружались в это образование. Я с друзьями глубоко не погружался — с 18 лет я работал на радио «Пилот», а с 4 курса у нас был клуб в Челябинске.
В силу профессиональной деятельности — отжигали постоянно.
Лет в 20 я впервые попал в Москву. Нашел людей с «Европы плюс», кинул кассету и спросил, не нужна ли им рабочая сила. И мне перезвонила редактор: «Приезжай, обсудим». И по-моему, мы так затусили тогда, что я так с ней и не встретился.
Ещё дружил с автомобильными журналистами, даже писал статьи время от времени. Они меня познакомили с людьми из автомобильной сферы, и после университета я стал заниматься продажами авто. В те времена это давало приличный доход. Сохранить его, правда, не удавалось, но первые 10 000 долларов в месяц получились там. То пусто, то густо — это про эту работу.
Но фан не заканчивался — просто перешел в другой формат. ЕКБ город специфический. Он «упрямый». Но если с ним не бодаться, а «прокатиться на этой козе», то впечатления только позитивные будут.
Принципиальное отличие Урала от Москвы — на природе можно оказаться в мгновение ока. Я помню, как в мае озеро Тургояк, неподалеку от места рождения Дарьи Евгеньевны, приезжать оттуда каждый день на работу. Вставал в 6 утра, садился в семерку БМВ, и через 3 с небольшим часа был у себя в офисе. 3-4 дня в неделю мог себе позволить.
Я вообще люблю ездить на большие расстояния за рулем. Единственная вещь, которая позволяет сконцентрироваться и подумать. Мне в статике думать тяжело — в динамике гораздо легче.
В 26-30 лет, у тебя нормальная работа, ты свободен и ты по сути не зависишь ни от кого и ни от чего. Это кульминация хорошей качественной свободы, которую ты можешь себе позволить раз в жизни. Если не брать в расчет детские воспоминания, то это — самое крутое время в ЕКБ. Но дольше нескольких лет такой образ жизни вреден — если бы это переросло в систему, то потерялся бы смысл происходящего.
Ты можешь говорить о взрослении, когда вне зависимости от предлагаемых обстоятельств, у тебя не учащается пульс. Когда ты можешь управлять рефлексией.
Фан до этого всегда заключался в том, что тебя перло от безрассудных мероприятий. Если безрассудство перестало увлекать — всё нормально.
Теперь произошло качественное замещение — ты получаешь кайф уже от другого. Правильный навык получать правильное удовольствие.
Как поменяли дети? В первую очередь думаешь не про себя, а иногда про себя вообще забываешь про себя.
Раньше я в любом городе и в любой стране мог встретить знакомого и поговорить. У меня народа вокруг сейчас в 100 раз меньше, чем раньше. Но те, кто рядом, удовлетворяют все твои потребности.
В мужчинах ценю эмоциональную стабильность.
В женщине — умение создавать дом семью и «матрицу» для долгих лет жизни. И к тому же женщина должна уметь быть красивой во всем.
Что для меня счастье? Да всё!
Первые детские воспоминания как будто в виде картинок. Помню как бился за свой велосипед «Левушка» — кто-то хотел его «отжать». Помню, что заливали во дворе горку, и самое кайфовое было кататься на пластиковых крышках от унитаза (у них была скорость что надо). Помню книги на полках дома. Много помню таких моментов — часами можно вспоминать.
Очень хорошо помню, что в 5-6 лет оставался один. Оставил бы Гришку одного сейчас в этом возрасте? Не знаю, не задумывался. Да сейчас и не принято так, а тогда было нормой.

1979